Повесть о Петре и Февронии Муромских

Петр-и-Феврония-Муромские

Повесть от жития святых новых чюдотворец муромских, благовѣрнаго, и преподобнаго, и достохвалнаго князя петра, нареченнаго во иноческом чину давида, и супруги его, благовѣрныя и преподобныя и достохвалныя княгини февронии, нареченныя во иноческом чину еуфросинии

Благослови, отче. Богу Отцу и сприсносущному Слову Божию — Сыну, и пресвятому и животворящему Духу, единому Божию естеству безначалному, купно в Троицы воспеваемому, и хвалимому, и славимому, и почитаемому, и превозносимому, и исповѣдуемому, и вѣруемому, и благодаримому, содѣтелю и творцу невидимому и неописанному, искони самосилно обычною си премуд ростию свершающему, и строящему всяческая, и просвѣщающему, и прославляющему, еже хотящу, своим самовластиемъ, якоже бо исперва сотвори на небеси аггелы своя, духы и слуги своя, огнь палящъ, умнии чинове, бестелесная воинества, ихже неисповѣдимо величество есть, тако и вся невидимая сотвори, о нихже недостижно есть уму человеческу, видимая же небесная стихия сотвори: солнце, и луну, и звѣзды, и на земли же древле созда человека по своему образу и от своего трисолнечьнаго Божества подобие тричислено дарова ему: умъ, яко отецъ слову; слово же исходит от него, яко сын посылаемо; на немже почиет духъ, яко у коегождо человека изо устъ слово без духа исходити не может, но духъ с словом исходит, ум же началствует.

И да не продолжим слова в твари человечестей, но на предлежащее возвратимся.

Богъ же безначалный, создав человека, почти и, надо всѣм земным существом царем постави и, любя же в человечестем роде вся праведники, грѣшныя же милуя, хотя бо всѣх спасти и в разум истинный привести. Егда же благоволением Отчим и своим хотѣнием и споспѣшеством святаго Духа единый от Троица Сынъ Божий, не ин ни инак, но той же Богь, Слово, Сынъ отчь, благоволи родитися на земли плотию от пречистыя девица Мария, и бысть человекъ, еже не бѣ не преложив божества; еже бѣ на земли ходя, никакоже отчих нѣдръ отлучися. И во страсть его божественое его естество безстрастно пребысть. Безстрастие же его неизреченно есть, и невозможно есть никакою притчею сказати, ни мощно к чесому приложити, занеже все тварь его есть; в твари же его разумѣваем безстрастие, ибо аще какову древу стоящу на земли, солнцу же с небеси сияющу на нь, в ту ж годину древу тому, аще ключится посекаему быти и сим страдати, ифиръ же солнечный от древа того не отступит, ниже спосѣкается з древом, ни стражет.

Глаголем же убо о солнце и о древѣ, понеже тварь его есть; зижител же и содѣтель неизглаголим есть. Сей бо пострада за ны плотию, грѣхи наша на крестѣ пригвозди, искупив ны миродержителя лестца ценою кровию своею честною. О сем бо рече сосуд избранный Павел: «Не будите раби человеком, куплени бо есте ценою». По распятии же господь наш Исус Христосъ тридневно воскресе, и в четыредесятный день вознесеся на небеса, и сѣде одесную Отца, и в пятидесятный день ото Отца послав Духъ святый на святыя своя ученики и апостолы. Они же всю вселенную просвѣтиша вѣрою, святым крещением.

И елицы во Христа крестишася, во Христа облекошася. Аще ли же во Христа облекошася, да не отступают от заповѣдей его, не якоже лестцы и блазнители по крещении оставльше заповѣди Божия и лстяще ся мира его красотами, но якоже святии пророцы и апостоли, такоже и мученицы и вси святии, Христа ради страдавше в скорбех, в бедах, в теснотах, в ранах, в темницах, в нестроениих, трудѣх, во бдѣниих, в пощениих, в чищениих, в разумѣ, в долготерпѣнии, во благости, в Дусѣ святѣ, в любви нелицемѣрне, в словеси истиннѣ, в силѣ Божии,- иже свѣдоми суть Единому, вѣдущему тайны сердечныя, имиже землю просвѣтил есть, якоже небо звѣздами украси, и почтив их чюдотворенми, овых убо молитвъ ради и покаяния и трудов, овых же мужеств ради и смирения, якоже сих святых прослави, о нихже нам слово предлежит.

I

Се убо в Русийстей земли град, нарицаемый Муром,[1] в немже бѣ самодержьствуяй благовѣрный князь, яко повѣдаху, именем Павел. Искони же ненавидяй добра роду человечю дьявол всели неприязненаго летящаго змия к женѣ князя того на блуд. И являшеся ей своими мечты, якоже бяше и естеством; приходящим же людем являшеся, якоже князь сам сѣдяше с женою своею. Тѣми же мечты многа времена преидоша. Жена же сего не таяше, но повѣдаше князю, мужеви своему, вся ключшаяся ей. Змий же неприязнивый осили над нею.

Князь же мысляше, что змиеви сотворити, но недоумѣяшеся. И рече женѣ си: «Мыслю жено, но недоумѣюся, что сотворити неприязни тому? Смерти убо не вѣм, каку нанесу на нь? Аще убо глаголеть к тебѣ какова словеса, да воспросиши и с лестию и о сем: вѣст ли сей неприязнивым духом своим, от чего ему смерть хощет быти? Аще ли увѣси и нам повѣдаеши, свободишися не токмо в нынешнем вѣце злаго его дыханиа и сипѣния и всего скарядия, еже смрадно есть глаголати, но и в будущий вѣк нелицемѣрнаго судию Христа милостива себѣ сотвориши». Жена же мужа своего глаголъ в сердци си твердо приимши, умысли во умѣ своем: «Добро тако быти».

Во един же от дний неприязнивому тому змию пришедшу к ней, она же, добру память при сердцы имѣя, глаголъ с лестию предлагает к неприязни той, глаголя многи иныя рѣчи, и по сих с почтением воспросив его, хваля, рече бо, яко: «Много вѣси, и вѣси ли кончину си, какова будет и от чего?» Он же, неприязивый прелестник, прелщен добрым прелщением от вѣрныя жены, яко непщева тайну к ней изрещи, глаголя: «Смерть моя есть от Петрова плеча, от Агрикова же меча».[2] Жена же, слышав таковую рѣчь, в сердцы си твердо сохрани и по отшествии неприязниваго того повѣда князю, мужеви своему, якоже реклъ есть змий. Князь же, то слышав, недоумѣяшеся,- что есть смерть от Петрова плеча и от Агрикова меча?

Имѣяше же у себе приснаго брата, именем князя Петра.[3] Во един же от дний призвав его к себѣ и нача ему повѣдати змиевы рѣчи, якоже реклъ есть женѣ его. Князь же Петръ, слышав от брата своего, яко змий нарече тезоиме-нита ему исходатая смерти своей, нача мыслити, не сумняся мужествене, како бы убити змиа. Но и еще бяше в нем мысль, яко не вѣдыи Агрикова меча.

Имѣяше же обычай ходити по церквам уединяяся. Бѣ же внѣ града церковь в женстем монастыри Воздвижение честнаго и животворящаго креста.[4] И прииде к ней един помолитися. Яви же ся ему отроча, глаголя: «Княже! Хощеши ли, да покажу ти Агриков мечь?» Он же, хотя желание свое исполнити, рече: «Да вижу, гдѣ есть!» Рече же отроча: «Иди вслѣд мене». И показа ему во олтарной стенѣ межу керемидома скважню, в ней же лежаше мечь. Благовѣрный же князь Петръ, взем меч той, прииде и повѣда брату своему. И от того дни искаше подобна времени, да убиет змия.

По вся же дни ходя к брату своему и к сносѣ своей на поклонение. Ключи же ся ему прийти в храмину к брату своему и том же часѣ, шед к сносѣ своей во ину храмину, и видѣ у нея сидяща брата своего. И паки пошед от нея, встрѣти нѣкоего от предстоящих брату его и рече ему: «Изыдох убо от брата моего к сносѣ моей, брат же мой оста в своем храму, мнѣ же, не коснѣвшу никаможе, вскоре пришедшу в храмину к сносѣ моей, и не свѣм и чюжуся, како брат моей напреди мене обрѣтеся в храминѣ у снохи моея?» Той же человекъ рече ему: «Никакоже, господи, по твоем отшествии не изыде брат твой из своея храмины!» Он же разумѣ быти пронырьство лукаваго змия. И прииде к брату и рече ему: «Когда убо сѣмо прииде? Аз бо от тебе из сея храмины изыдох, и нигдѣже ничесоже помедлив, приидох к женѣ твоей в храмину, и видѣх тя с нею сидяща, и чюдяхся, како напред мене обрѣтеся. Приидох же паки, ничтоже нигдѣ паки помедлив, ты же, не вѣм, како мя предтече и напред мене здѣ обрътеся?» Он же рече: «Никакоже, брате, ис храма сего по твоем отшествии не изыдох и у жены своея никакоже бѣх». Князь же Петръ рече: «Се есть, брате, пронырьство лукаваго змия, да тобою ми ся кажет, аще не бых хотѣл убити его, яко непщуя тебе своего брата. Нынѣ убо, брате, отсюду никакоже иди, аз же тамо иду братися со змием, да нѣкли Божиею помощию убиен да будет лукавый сей змий».

И взем мечь, нарицаемый Агриков, и прииде в храмину к сносѣ своей, и видѣ змия зраком аки брата си, и твердо увѣрися, яко нѣсть брат его, но прелестный змий, и удари его мечем. Змий же явися, яков же бяше и естеством, и нача трепетатися, и бысть мертвъ, и окропи блаженного князя Петра кровию своею. Он же от неприязнивыя тоя крови острупѣ, и язвы быша, и прииде жа нь болезнь тяжка зело. И искаше в своем одержании ото мног врачев исцелениа, и ни от единого получи.

II

Слыша же, яко мнози суть врачеве в предѣлех Рязаньския земли, и повелѣ себе тамо повести, не бѣ бо сам мощен на кони сидѣти от великия болѣзни. Привезен же бысть в предѣлы Рязаньския земли и посла синклит свой весь искати врачев.

Един же от предстоящих ему юноша уклонися в весь, нарицающуся Ласково.[5] И прииде к некоего дому вратом и не видѣ никогоже. И вниде в дом, и не бѣ, кто бы его чюлъ. И вниде в храмину и зря видѣние чюдно: сидяше бо едина девица, ткаше красна, пред нею же скача заец.

И глаголя девица: «Нелѣпо есть быти дому безо ушию и храму безо очию!» Юноша же той, не внят во умъ глаголъ тѣх, рече к девице: «Гдѣ есть человекъ мужеска полу, иже здѣ живет?» Она же рече: «Отецъ и мати моя поидоша взаем плакати. Брат же мой иде чрез ноги в нави зрѣти».

Юноша же той не разумѣ глаголъ ея, дивляшеся, зря и слыша вещъ подобну чюдеси, и глагола к девицы: «Внидох к тебѣ, зря тя дѣлающу, и видѣх заец пред тобою скача,[6] и слышу ото устну твоею глаголы странны нѣкаки, и сего не вѣм, что глаголеши. Первие бо рече: нелѣпо есть быти дому безо ушию и храму безо очию. Про отца же твоего и матерь рече, яко идоша взаим плакати, брата же своего глаголя “чрез ноги в нави зрѣти”. И ни единого слова от тебе разумѣх!»

Она же глагола ему: «Сего ли не разумѣеши! Прииде в дом сий и в храмину мою вниде и видѣв мя сидящу в простотѣ. Аще бы был в дому наю пес и чюв тя к дому приходяща, лаял бы на тя: се бо есть дому уши. И аще бы было в храминѣ моей отроча и видѣв тя к храминѣ приходяща, сказало бы ми: се бо есть храму очи. А еже сказах ти про отца и матерь и про брата, яко отецъ мой и мати моя идоша взаем плакати — шли бо суть на погребение мертваго и тамо плачют. Егда же по них смерть приидет, инии по них учнут плакати: се есть заимованный плач. Про брата же ти глаголах, яко отецъ мой и брат древолазцы суть, в лѣсе бо мед от древия вземлют. Брат же мой нынѣ на таково дѣло иде, и яко же лѣсти на древо в высоту, чрез ноги зрѣти к земли, мысля, абы не урватися с высоты. Аще ли кто урвется, сей живота гонзнет. Сего ради рѣх, яко иде чрез ноги в нави зрѣти».

Глагола ей юноша: «Вижу тя, девице, мудру сущу. Повѣжь ми имя свое». Она же рече: «Имя ми есть Феврония». Той же юноша рече к ней: «Аз есмь муромскаго князя Петра, служаи ему. Князь же мой имѣя болѣзнь тяжку и язвы. Острупленну бо бывшу ему от крови неприязниваго летящаго змия, егоже есть убил своею рукою. И в своем одержании искаше исцеления ото мног врачев и ни от единого получи. Сего ради сѣмо повелѣ себе привести, яко слыша здѣ мнози врачеве. Но мы не вѣмы, како именуются, ни жилищ их вѣмы, да того ради вопрошаем о нею». Она же рече: «Аще бы кто требовал князя твоего себѣ, мог бы уврачевати и». Юноша же рече: «Что убо глаголеши, еже кому требовати князя моего себѣ! Аще кто уврачюет и, князь мой дасть ему имѣние много. Но скажи ми имя врача того, кто есть и камо есть жилище его?» Она же рече: «Да приведеши князя твоего сѣмо. Аще будет мяхкосердъ и смирен во отвѣтех, да будет здрав!»

Юноша же скоро возвратися ко князю своему и повѣда ему все подробну, еже видѣ и еже слыша. Благовѣрный же князь Петръ рече: «Да везете мя, гдѣ есть девица». И привезоша и в дом той, в немже бѣ девица. И посла к ней ото отрок своих, глаголя: «Повѣж ми, девице, кто есть хотя мя уврачевати? Да уврачюет мя и возмет имѣние много». Она же не обинуяся рече: «Аз есмь  хотя и врачевати, но имѣния не требую от него прияти. Имам же к нему слово таково: аще бо не имам быти супруга ему, не требе ми есть врачевати его». И пришед человекъ той, повѣда князю своему, якоже рече девица.

Князь же Петръ, яко небрегий словеси ея, и помысли: «Како князю сущу древолазца дщи пояти себѣ жену!» И послав к ней, рече: «Рцыте ей, что есть врачевство ея, да врачюет. Аще ли уврачюет, имам пояти ю себѣ женѣ». Пришедше же, рѣша ей слово то. Она же взем сосудец мал, почерпе кисляжди своея, и дуну на ня, и рек: «Да учредят князю вашему баню, и да помазует сим по телу своему, идѣже суть струпы и язвы. И един струп да оставит не помазан. И будет здравъ!»

И принесоша к нему таково помазание. И повелѣ учредити баню. Девицю же хотя во отвѣтех искусити, аще мудра есть, якоже слыша о глаголѣх ея от юноши своего. Посла к ней съ единым от слуг своих едино повѣсмо лну, рек, яко: «Си девица хощет ми супруга быти мудрости ради. Аще мудра есть, да в сием лну учинит мнѣ срачицу, и порты, и убрусецъ в ту годину, в ню же аз в бани пребуду». Слуга же принесе к ней повѣсмо лну и дасть ей и княже слово сказа. Она же рече слузѣ: «Взыди на пещъ нашу и, снем з гряд полѣнце,[7] снеси сѣмо». Он же, послушав ея, снесе полѣнце. Она же, отмѣрив пядию, рече: «Отсеки сие от полѣнца сего». Он же отсече. Она же глагола: «Возми сий утинок полѣнца сего, и шед даждь князю своему от мене и рцы ему: в кий час се повѣсмо аз очешу, а князь твой да приготовит ми в сем утинцѣ стан и все строение, киим сочтется полотно его». Слуга же принесе ко князю своему утинок полѣнца и рѣчь девичю сказа. Князь же рече: «Шед, рцы девицы, яко невозможно есть в таковѣ мале древцѣ и в таку малу годину сицева строения сотворити!» Слуга же пришед, сказа ей княжю рѣчь. Девица же отрече: «А се ли возможно есть, человеку мужеска возрасту вь едином повѣсме лну в малу годину, в нюже пребудет в бани, сотворити срачицу, и порты, и убрусецъ?» Слуга же отоиде и сказа князю. Князь же дивлеся отвѣту ея.

И по времени князь Петръ иде в баню мытися и повелѣнием девица помазанием помазая язвы и струпы своя. И един струп остави не помазанъ по повелѣнию девицы. Изыде же из бани, ничтоже болѣзни чюяше. На утрии же узрѣв си все тѣло здраво и гладко, развие единого струпа, еже бѣ не помазал по повелѣнию девичю, и дивляшеся скорому исцелению. Но не восхотѣ пояти ю жену себѣ отечества ея ради и послав к ней дары. Она же не прият.

Князь же Петръ поѣхав во отчину свою, град Муром, здравствуяи. На нем же бѣ един струп, еже бѣ не помазан повелѣнием девичим. И от того струпа начаша многи струпы расходитися на тѣле его от перваго дни, в оньже поѣхав во отчину свою. И бысть паки весь оструплен многими струпы и язвами, якоже и первие.

И паки возвратися на готовое исцеление к девицы. И якоже приспѣ в дом ея, с студом посла к ней, прося врачевания. Она же, нимало гнѣву подержав, рече: «Аще будет ми супружник, да будет уврачеван». Он же с твердостию слово дасть ей, яко имат пояти ю жену себѣ. Сия же паки, яко и преже, то же врачевание даст ему, еже предписах. Он же вскоре исцѣление получив, поят ю жену себѣ. Такою же виною бысть Феврония княгини.

Приидоста же во отчину свою, град Муром, и живяста во всяком благочестии, ничтоже от Божиих заповѣдей оставляюще.

III

По мале же дний предреченный князь Павел отходит жития сего. Благовѣрный же князь Петръ по брате своем един самодержец бывает граду своему.

Княгини же его Февронии боляре его не любяху жен ради своих, яко бысть княгини не отечества ради ея; Богу же прославляющу ю добраго ради жития ея.

Нѣкогда бо нѣкто от предстоящих ей прииде ко благовѣрному князю Петрови навадити на ню, яко: «От коегождо, — рече, — стола своего без чину исходит: внегда бо встати ей, взимает в руку свою крохи, яко гладна!» Благовѣрный же князь Петръ, хотя ю искусити, повелѣ да обѣдует с ним за единым столом. И яко убо скончавшуся обѣду, она же, якоже обычай имѣяше, взем от стола крохи в руку свою. Князь же Петръ приим ю за руку и, развед, видѣ ливан добровонный и фимиян. И от того дни остави ю к тому не искушати.

И по мнозе же времени приидоша к нему сь яростию боляре его, ркуще: «Хощем вси, княже, праведно служити тебѣ и самодержцем имѣти тя, но княгини Февронии не хощем, да господьствует женами нашими. Аще хощеши самодержцем быти, да будет ти ина княгини. Феврония же, взем богатество доволно себѣ, отоидет, аможе хощет!» Блаженный же Петръ, якоже бѣ ему обычей, ни о чесомже ярости имѣя, со смирением отвеща: «Да глаголита к Февронии, и якоже рчет, тогда слышим».

Они же, неистовии, наполнившеся безстудия, умыслиша, да учредят пиръ. И сотвориша, и егдаже быша весели, начаша простирати безстудныя своя гласы, аки пси лающе, отнемлюще у святыя Божий даръ, егоже ей Богъ и по смерти неразлучна обещал есть. И глаголаху: «Госпоже княгини Феврония! Весь град и боляре глаголють тебѣ: дай же нам, егоже мы у тебе просим!» Она же рече: «Да возмета, егоже просита!» Они же, яко единеми усты, ркоша: «Мы убо, госпоже, вси князя Петра хощем, да самодержьствует над нами. Тебе же жены наши не хотяхут, яко господьствуеши над ними. Взем богатество доволно себѣ, отоидеши, аможе хощеши!» Она же рече: «Обещахся вам, яко елика аще просите — приимете. Аз же вам глаголю: дадите мнѣ егоже, аще аз воспрошу у ваю». Они же, злии, ради быша, не вѣдуще будущаго, и глаголаша с клятвою, яко: «Аще рчеши, единою без прекословия возмеши». Она же рече: «Ничтоже ино прошу, токмо супруга моего, князя Петра!» Рѣша же они: «Аще сам восхощет, ни о том тебѣ глаголем». Враг бо наполни их мыслей, яко аще не будет князь Петръ, да поставят себѣ инаго самодержьцем: кииждо бо от боляръ во умѣ своем держаше, яко сам хощет самодержец быти.

Блаженный же князь Петръ не возлюби временнаго самодержавьства кромѣ Божиих заповѣдей, но по заповѣдем его шествуя, держашеся сих, якоже богогласный Матфѣй в своем Благовѣстии вещает.[8] Рече бо, яко иже аще пустит жену свою, развие словеси прелюбодѣйнаго, и оженится иною, прелюбы творит. Сей же блаженный князь по Еуангеллию сотвори: одержание свое, яко уметы вмени, да заповѣди Божия не разрушит.

Они же, злочестивии боляря, даша им суды на рѣцѣ — бяше бо под градом тѣм рѣка, глаголемая Ока. Они же пловуще по рѣцѣ в судѣх. Нѣкто же бѣ человекъ у блаженныя княгини Февронии в судне, егоже и жена в томже судне бысть. Той же человекъ, приим помыслъ от лукаваго бѣса, возрѣв на святую с помыслом. Она же, разумѣв злый помыслъ его вскоре, обличи и, рече ему: «Почерпи убо воды из руки сия с сю страну судна сего». Он же почерпе. И повелѣ ему испити. Он же пит. Рече же паки она: «Почерпи убо воды з другую страну судна сего». Он же почерпе. И повелѣ ему паки испити. Он же питъ. Она же рече: «Равна ли убо си вода есть, или едина слажеши?» Он же рече: «Едина есть, госпоже, вода». Паки же она рече сице: «И едино естество женское есть. Почто убо, свою жену оставя, чюжиа мыслиши? Той же человекъ, уведѣ, яко в ней есть прозрѣния даръ, бояся к тому таковая помышляти.

Вечеру же приспѣвшу, начаша ставитися на брезѣ. Блаженный же князь Петръ яко помышляти начат: «Како будетъ, понеже волею самодержьства гонзнув?» Предивная же Феврониа глагола ему: «Не скорби, княже, милостивый Богъ, творец и промысленник всему, не оставит нас в низшетѣ быти!»

На брезе же том блаженному князю Петру на вечерю его ядь готовляху. И потче поваръ его древца малы, на нихже котлы висяху. По вечери же святая княгини Феврониа, ходящи по брегу и видѣвши древца тыя, благослови, рекши: «Да будут сия на утрии древие велико, имущи вѣтви и листвие». Еже и бысть: вставши бо утре, обретоша тыя древца велико древие имуще вѣтви и листвие.

И яко уже хотяху людие их рухло вметати в суды со брега, приидоша же велможа от града Мурома, ркуще: «Господи княже! От всѣх велмож и ото всего града приидохом к тебѣ, да не оставиши нас сирых, но возвратишися на свое отечествие. Мнози бо велможа во градѣ погибоша от меча. Кииждо их хотя державствовати, сами ся изгубиша. А оставшии вси со всѣм народом молят тя, глаголюще: господи княже, аще и прогнѣвахом тя и раздражихом тя, не хотяще, да княгини Феврония господьствует женами нашими, нынѣ же, со всѣми домы своими, раби ваю есмы, и хощем, и любим, и молим, да не оставита нас, раб своих!»

Блаженный же князь Петръ и блаженная княгини Феврония возвратишася во град свой. И бѣху державстсвующе во градѣ том, ходяще во всѣх заповѣдех и оправданиих Господних бес порока, в молбах непрестанных и милостынях и ко всѣм людем, под ихъ властию сущим, аки чадолюбивии отецъ и мати. Бѣста бо ко всѣм любовь равну имуще, не любяще гордости, ни грабления, ни богатества тлѣннаго щадяще, но в Богь богатѣюще. Бѣста бо своему граду истинна пастыря, а не яко наимника.[9] Град бо свой истинною и кротостию, а не яростию правяще. Странныя приемлюще, алчьныя насыщающе, нагия одевающе, бѣдныя от напасти избавляюще.

IV

Егда же приспѣ благочестное преставление ею, умолиша Бога, да во един час будет преставление ею. И совѣт сотворше, да будут положена оба вь едином гробѣ, и повелѣша учредити себѣ вь едином камени два гроба, едину токмо преграду имущи межу собою. Сами же вь едино время облекошася во мнишеския ризы. И наречен бысть блаженный князь Петръ во иноческом чину Давидъ, преподобная же Феврония наречена бысть во иноческом чину Еуфросиния.

В то же время преподобная и блаженная Феврония, нареченная Еуфросиниа, во храм Пречистыя соборныя церкви[10] своима рукама шияше воздух,[11] на немже бѣ лики святых. Преподобный же и блаженный князь Петръ, нареченный Давидъ, прислав к ней, глаголя: «О сестро Еуфросиния! Хощу уже отоитти от тѣла, но жду тебе, яко да купно отоидем». Она же отрече: «Пожди, господине, яко дошию воздух во святую церковь». Он же вторицею послав к ней, глаголя: «Уже бо мало пожду тебе». И яко же третицею присла, глаголя: «Уже хощу преставитися и не жду тебе!» Она же остаточное дѣло воздуха того святаго шияше, уже бо единого святаго риз еще не шив, лице же нашив; и преста, и вотче иглу свою в воздух, и превертѣ нитью, еюже шияше. И послав ко блаженному Петру, нареченному Давиду, о преставлении купнѣм. И, помолився, предаста святая своя душа в руцѣ Божии месяца июня в два десять пятый день.

По преставлении же ею хотѣста людие, яко да положен будет блаженный князь Петръ внутрь града, у соборныя церкви пречистыя Богородицы, Феврония же внѣ града в женстем манастыри, у церкви Воздвижения честнаго и животворящаго креста, ркуще, яко во мнишестем образѣ неугодно есть положити святых вь едином гробѣ. И учредиша им гроби особны и вложиша телеса их в ня: святаго Петра, нареченнаго Давида, тѣло вложиша во особный гроб и поставиша внутрь града в церкви святыя Богородицы до утриа, святыя же Февронии, нареченныя Еуфросинии, тѣло вложиша во особный гроб и поставиша внѣ града в церкви Воздвижения честнаго и животворящаго креста. Общий же гроб, егоже сами повелѣша истесати себѣ вь едином камени, оста тощ в том же храмѣ Пречистыя соборныя церкви, иже внутрь града. На утрии же, вставше, людие обрѣтоша гроби их особныя тщи, в няже их вложиста. Святая же телеса их обретоста внутрь града в соборней церкви пречистыя Богородицы вь едином гробѣ, егоже сами себѣ повелѣша сотворити. Людие же неразумнии, якоже в животѣ о них мятущеся, тако и по честнѣм ею преставлении: паки преложиша я во особныя гробы и паки разнесоша. И паки же на утрии обрѣтошася святии вь едином гробѣ. И ктому не смѣяху прикоснутися святѣм их телесем и положиша я во едином гробѣ, в немже сами повелѣста, у соборныя церкви Рождества пресвятыя Богородица внутрь града, еже есть дал Богъ на просвѣщение и на спасение граду тому: иже бо с вѣрою пририщуще к раце мощей ихъ, неоскудно исцеление приемлют.

Мы же по силе нашей да приложим хваление има.

Радуйся, Петре, яко дана ти бысть от Бога власть убити летящаго свирѣпаго змия! Радуйся, Февроние, яко в женстей главѣ святых муж мудрость имѣла еси! Радуйся, Петре, яко струпы и язвы на теле своем нося, доблествене скорби претерпѣл еси! Радуйся, Февроние, яко от Бога имѣла еси даръ в девьственней юности недуги целити! Радуйся, славный Петре, яко заповѣди ради Божия самодержьства волею отступи, еже не остати супруги своея! Радуйся, дивная Февроние: яко твоим благословением во едину нощь малое древие велико возрасте и изнесоша вѣтви и листие! Радуйтася, честная главо, яко во одержании ваю в смирении, и молитвах, и в милостыни без гордости пожиста; тѣмже и Христосъ дасть вам благодать, яко и по смерти телеса ваю неразлучно во гробѣ лежаще, духом же предстоита владыце Христу! Радуйтася, преподобная и преблаженная, яко и по смерти исцеление с вѣрою к вам приходящим невидимо подаете!

Но молим вы, о преблаженная супруга, да помолитеся о нас, творящих вѣрою память вашу!

Да помянете же и мене прегрѣшнаго, списавшаго сие, елико слышах, невѣдыи, аще инии суть написали, вѣдуще выше мене. Аще убо грѣшен есмь и груб, но на Божию благодать и на щедроты его уповая и на ваше моление ко Христу надѣяся, трудихся мыслми. Хотя вы на земли хвалами почтити, и не у хвалы коснухся. Хотѣх вама ради вашего смиреннаго самодержьства и преподобьства по преставлении вашем венца плести, и не уплетения коснухся. Прославлени бо есте и венчани на небесѣх истинными нетлѣнными венцы ото общаго всѣхъ владыки Христа, емуже подобает со безначалным его Отцем купно и с пресвятымъ, благим и животворящим Духом всяка слава, честь и поклонение нынѣ и присно и въ вѣки вѣкомъ. Аминь.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Муром — один из древнейших русских городов, первое упоминание о нем в летописях датировано 862 г.; расположен на левом высоком берегу реки Оки в пределах Владимирской области.

[2] Смерть моя естъ от Петрова плеча, от Агрикова же меча. — Предложение по своей конструкции близко к формуле, употребляемой в народной поэзии (ср.: «Сей мечь моево плеча богатырскова»). Название меча «Агриковым» следует производить от греческого имени Агрика, однако в русском фольклоре известно имя богатыря Агрикана; возможно, в «Повести» произошло замещение былинного имени Агрикан на книжное — Агрика.

[3] …самодержьствуяй благовѣрный князь… именем Павел… Имѣяше же у себе приснаго брата, именем князя Петра. — В научной и краеведческой литературе существует мнение, что под вымышленными именами Петра и Павла следует видеть реальных муромских князей; преимущество отдается двум братьям — Владимиру и Давиду, принявшим княжение в Муроме после отца князя Георгия в 1175 г., в 1203 г. после смерти старшего брата Владимира на княжеском престоле остался Давид, после смерти которого в 1228 г. муромский престол занял его сын Юрий. Это предположение основано только на упоминании в «Повести» о совместном правлении в Муроме двух братьев и на совпадении исторического имени Давид с принятым в схиме именем героя повести. Некоторые исследователи склонны отождествлять князя Петра повести с князем Петром, родоначальником рода бояр Овцыных, жившим в начале XIV в., имя которого известно только по родословной, составленной не ранее конца XVI в.

[4] Бѣ же внѣ града церковь в женстем монастыри. Воэдвижение честнаго и животворящаго креста. — Никаких документальных известий о существовании муромского Крестовоздвиженского монастыря не сохранилось. В муромских источниках конца XVI-XVII вв. упомянута деревянная Крестовоздвиженская церковь в черте города на посаде. В краеведческой литературе пишут, что в XIII в. на этом месте стоял монастырь, упоминаемый в «Повести».

[5] …юноша уклонися в весь, нарицающуся Ласково.- Деревня Ласково находится в Рязанской обл. в 5 км от села Солотчи и бывшего Солотчинского монастыря. Есть предание о том, как крестьянка этой деревни вышла замуж за муромского князя, однако оно, сохраняя те же имена и географические названия, как и в «Повести о Петре и Февронии», имеет свое сюжетное построение, не зависящее от муромской легенды.

[6] …пред нею же скача заец… и видѣх заец пред тобою скача… — В славянском песенном и обрядовом фольклоре заяц один из атрибутов свадебной и любовной тематики. В фольклорном источнике «Повести» героиня, видимо, как и на свои иносказания, должна была дать пояснение о скачущем зайце. Автор «Повести» включил упоминание о зайце в недоуменную речь посланца от князя, в ответе же Февронии об этом не говорится.

[7] …снем з гряд полѣнце…- Здесь: «грядка» — две жерди над печью, предназначенные для сушки лучины.

[8] Блаженный же князь Петръ… держашеся сих, якоже богогласный Матфѣй в своем Благовѣстии вещает.- В Евангелии от Матфея приведены слова Христа в ответ на вопросы фарисеев: «Но я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует» (Мф. 19, 9).

[9] Бѣста бо своему граду истинна пастыря, а не яко наимника. — Христос говорит о Себе: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка и оставляет овец и бежит, и волк расхищает овец и разгоняет их» (Иоан. 10, 11 — 12).

[10] …во храм Пречистыя соборныя церкви… — Собор Рождества Богородицы — главный муромский храм — был расположен внутри Кремля, на Воеводской горе. Мощи святых Петра и Февронии находились в этом соборе, в правом приделе, посвященном Петру и Павлу. В летописях упомянуто о том, что в 1449 г. в этом соборе прятали от преследования Дмитрия Шемяки сыновей Василия Темного Ивана и Юрия; в 1552 г. Иван Грозный во время похода на Казань посетил собор, где «поклонялся» «своим сродникам» Петру и Февронии. Собор долгое время был деревянным, точных сведений о том, когда на месте деревянного был отстроен каменный, нет, во всяком случае из описей г. Мурома 1624 и 1637 гг. следует, что в XVII в. собор был каменным «о трех верхах с папертми» и построен был «блаженныя памяти государя царя и великаго князя Ивана Васильевича всея Руси».

[11] …своима рукама шияше воздух… — Воздух — покров для церковных сосудов.

Повесть о Петре и Февронии Муромских

 

Читайте также: